Неизвестный Юлиан Семенов. Умру я ненадолго...

Каким-то цирковым, акробатическим прыжком Ольга перемахнула через Дина, бросилась на парня в кожанке, толкнув его что было сил в шею, парень упал, Ольга упала на него, запустила руку в карман его куртки и вытащила оттуда конверт с информацией, сворованный им только что у Дина...
Лондон, этот же вечер.
Грэйв сидел напротив парня в кожанке, — угрожающе близко приблизившись к нему: — Слушай меня, мальчик... Слушай меня очень внимательно... И очень серьезно подумай о том, что я тебе сейчас скажу... Ты готов?
 — Я всегда готов.
 — Ты всегда готов, — удовлетворенно повторил Грэйв. — Это замечательно, что всегда готов...
— Он обернулся к двум молчаливым мужчинам.
 — Оденьте-ка ему наручники... Только за спиной, гимнастика помогает молодому телу...
 — Мне так больно, — сказал парень, когда наручники защелкнулись у него под лопатками.
 — Да? Я сострадаю тебе, мальчик... Я хочу спросить тебя: ты знаешь цену деньгам?
 — Не старайтесь, не надо, не перекупите...
 — Ты меня плохо понял, мальчик. Я не намерен тебя перекупать. За похищение документа, представляющего государственную тайну, ты обречен на годы... Ты знаешь, что мы это умеем делать, когда нас выводят из терпения... Я спросил тебя о деньгах потому, что из-за твоего щ и п к а могу получить пару миллионов фунтов, а могу проиграть. Если ты скажешь, кто тебя попросил щипать джентльмена в автобусе, сколько тебе за это уплатили, мы продолжим разговор, если нет — будет плохо...
 — Никто меня не просил.
 — Честное слово?
 — Никто меня ни о чем не просил, я же сказал!
 Словно бы отвалившись от парня, Грэйв поднялся, пошел к две ри; на ходу бросил двум бессловесным мужчинам:
 — Поработайте с ним. Если будет молчать, увезите за город и там все кончите... Немые воры меня не интересуют.
 Когда он закрыл дверь, из комнаты донесся вопль...
 А в это время гениальный джазовый пианист Джо отдавал себя, душу свою, громадному «Бехштейну», напевая в микрофон грустную песню; операторы звукозаписи внимали ему завороженно, — на их глазах рождалась новая «золотая пластинка».
 Джо закончил играть; раздались аплодисменты тех, кто слушал его, отделенные стеклом — в аппаратной. Он поднялся, сказал в микрофон:
 — Прошу перерыв на пять минут, о’кей?
 Медленно выйдя из звукоателье, он оказался в коридоре; сначала он шел медленно, — высокий, в строгом костюме, крахмальной сорочке с бабочкой, потом как-то боком побежал, потом, оглядываясь по сторонам, припустил что есть сил, ворвался в туалет, бросился в кабину, сорвал пиджак, закатал рукав сорочки, не заметив даже, как золотая запонка с перламутром упала в унитаз, достал из внутреннего кармана маленькую металлическую коробочку, вынул оттуда шприц и воткнул его в руку; сначала по лицу его растеклось блаженство, потом вдруг свело судорогой, потом его вырвало — кровавой желчью, а после он обрушился лицом на кафель...
 И теперь уже по Лондону неслась санитарная машина с включенной сиреной, а следом за ней микроавтобус службы по борьбе с наркотиками, и люди провожали этот эскорт испуганными взглядами...
 
Лондон.
— Как вы посмели согласиться идти на работу в это осиное гнездо?! — Романенко не смотрел на Ольгу, он смотрел только на начальство и иностранцев, с подчиненными говорил сухо, чуть лениво, очень тихо, чуть не шепотом, порою даже его нельзя было понять. — Почему не поставили меня в известность? Вы же знаете, что «Рoy» — это ширма мафии, организованной банды преступников...
 — Об этом вы должны сказать Грэйву. Я — как было условлено в Москве — выполняю указания английской стороны...
 — Повторяю: кто вам санкционировал согласие на работу у «Роу»? — еще тише произнес Романенко, намеренно отделяя слова долгими паузами.
 — Прошу ответить на вопрос.
 — Товарищ Романенко, я пришла для того, чтобы вы срочно запросили данные на Ричарда... Он русский... Он говорит по-русски, как мы с вами... Я никому не сказала об этом, надо, чтобы первыми об этом узнали наши...
 — Повторяю свой вопрос...
 — Да в чем дело-то?!
 — Я не хочу, чтобы меня, как вашего руководителя, упрекали в том, что мы вмешиваемся во внутренние дела этой страны, — тягуче ответил Романенко.
 — Кто? — поразилась Ольга.
 — Как это «кто»? Вы что, ребенок?
 — Почему вы их так боитесь?
— Подрастете — поймете. Я никого не боюсь. Я знаю, как тут де лали провокации. Так что в «Роу» больше не появляться. Ясно ука зание?
 — Я не подчинюсь.
 Романенко нахмурился:
 — Не понял...
 — Я не подчинюсь вашему указанию. Оно мешает делу.
 — Если не подчинитесь — завтра же вернетесь домой.
 — Не надо угрожать возвращением на родину, это противоесте ственно.
 С этим Ольга и вышла из кабинета представительства Морфлота, где сидел Романенко.
 А за нею из малолитражки смотрела та женщина, что пасла ее в тот день, когда Ричард ездил с ней «домой» — в Челси.
 ...Петров удивленно посмотрел на телефонный аппарат, — звонок был длинный, почти без перерывов, междугородний, снял трубку, ответил:
 — Петров...
 Ольга, стоявшая в автомате на лондонской улице, шепнула в мембрану: — Он хочет меня убрать из гнезда. А там русский! Я отказа лась ему подчиниться! Помогите мне, — и положила трубку.
Лондон.
Наконец-то Романенко почувствовал себя как дома; жена помощника представителя Морфлота сделала домашний ужин — борщ, вареная картошечка, селедка, винегрет; черный хлеб, копченая колбаска, бутылочка во льду. Москва, да и только.