Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй

 
 
Грушевый сал распустился с улыбкой,
 
Ива кудрявой не гнет головы,
 
Чайные розы в цветении зыбком
 
Чают дождаться бутонов айвы [23].
 
 
На мотив «Остановив коня, внимаю»:
 
 
Заросшие тропинки,
 
Заглохшие плетни.
 
Нестройные травинки,
 
И смолкли соловьи.
 
Дождливой паутинкой
 
Опутан сонный сад,
 
На мостике с горбинкой
 
Дробинки наугад.
 
А шмель забыл багряной
 
Гвоздики аромат,
 
Не пьет нектар медвяный –
 
Промок его наряд.
 
Стою я на террасе,
 
Вздыхаю у перил.
 
О, как непрочно счастье –
 
Любимый разлюбил.
 
 
На мотивы «Опустился дикий гусь» и «Победной песни»:
 
 
Вот нахмурила Си Ши
 
зимородки-брови,
 
Затаила чудный лик –
 
в яшмовом покрове.
 
Красноперый козодой
 
плачет в сизой дымке
 
И роняет на цветы
 
жемчуга-слезинки.
 
Вдруг на солнце засверкал
 
шляпы светлый глянец,
 
И подвески закружил
 
искрометный танец.
 
Как цветочная пыльца
 
шпилек ароматы
 
Плавно реют у крыльца
 
расписной палаты [24].
 
Прекрасное тронешь –
 
в грязи замараешь.
 
В пучину залезешь –
 
всех рыб распугаешь.
 
Пичуга влетела –
 
от страсти пьяна.
 
Лишь мне нет опоры –
 
тоскую одна.
 
 
– Да, в самом деле вы чудесно поете! – сказал, кивая головой Симэнь.
– Нас обучали и коротким романсам,– говорили, кланяясь, певцы. – Мы Вам сейчас споем, батюшка.
– Очень хорошо! Спойте! – попросил Симэнь.
Певцы запели:
 
 
Вот шелка кусок белоснежного
 
На раме тугой растянул,
 
Взял кисть и на поле безбрежное
 
Великий художник взглянул:
 
Там травы баюкают нежные
 
В рассветной сиреневой мгле,
 
Телята желтеют потешные.
 
А на раздобревшем воле,
 
Листая потертую книжицу,
 
Задумался старый пастух…
 
Котята весенние лижутся,
 
И стоны рожка нежат слух.
 
Трясутся хвосты в нетерпении,
 
Гоняют назойливых мух.
 
Чтоб подлинным стало творение
 
Немало затрачено мук.
 
Есть в библиотеках стихи и романы,
 
Есть лютня и цитра, есть флейта и цинь.
 
Немало поэтов, чьи песни желанны,
 
Но «Солнечных весен» [25] вторых не найти.
 
Великие песни веками нетленны –
 
Поют их красавицы наперебой.
 
Да будет прославлен поэт вдохновенный,
 
Как в «Оде о высях» [26] воспевший любовь.
 
 
На тот же мотив:
 
 
 
Поля предо мной благодатные:
 
Колосья холмами лежат,
 
Равнинами грядки опрятные,
 
И вьется косая межа.
 
Меж рисом и просом бежит тропа
 
И прячется в горной дали.
 
Пшеница златая лежит в снопах,
 
Тутовник – чернее земли.
 
Там аиста песня нехитрая,
 
А там – обезьян грубый крик.
 
Лачуга в пыли глинобитная,
 
Горбатый хозяин-старик.
 
Его сыновья в поле день-деньской,
 
Им в полдень приносят еду,
 
Желудки наполнят — и в тень с мошкой
 
Под сеткой у леса уснут.
 
Поэзию жизни обыденной
 
Познали певцы царства Бинь [27],
 
И мир, их глазами увиденный
 
Дано было мне полюбить.
 
Под красками мнится
 
природа сочнее:
 
Речушка змеится
 
меж розовых гор,
 
И ряской живою
 
в груди зеленея,
 
Раскинулся вволю
 
озёрный простор.
 
А осень пестра
 
на цветочной поляне,
 
И дымкою трав
 
затянулась река.
 
Оделись в солому
 
на поле крестьяне,
 
И прыгает сом
 
в кузовке рыбака.
 
Тропинками посуху
 
лунные блики,
 
И палевым отсветом
 
над глубиной.
 
Слышны журавлей
 
улетающих крики,
 
И чайки не реют
 
над мёрзлой волной.
 
Творец вдохновенный,
 
художник великий
 
Мирские мгновенья
 
стряхнул, словно пыль.
 
И будто Цанлан –
 
водный скит многоликий [28],
 
Воспел этот край,
 
как священную быль.
 
 
На тот же мотив:
 
 
Вот хмурятся тучи обвисшие,
 
И стелется по небу мгла,
 
И снег, как подвыпивший лишнее,
 
Обмяк, но лачуга тепла.
 
Чтоб сытыми быть и богатыми
 
Я чашу налью до краев,
 
Жена сварит кашу с бататами,
 
В жаровню подброшу я дров.
 
Вдруг песнь привлечет журавлиная –
 
За птицей пошлю сыновей –
 
С нее написал бы картину я,
 
И птице в тепле веселей.
 
И песня сложилась бы ладная;
 
Мы чаши осушим не раз!..
 
Как жаль! Оделен ли талантом я? –
 
Ищу, не найду нужных фраз.
 
В восторге до самозабвения
 
Великий художник творит.
 
Воспел старика вдохновения
 
И чист стал душой, как нефрит.
 
 
На, действительно, голоса их были чисты, а песни плыли облаками и превращались в «Белые снега» [29]. Юэнян, Юйлоу, Цзиньлянь и Пинъэр, завороженные тоже вышли к пирующим.