Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй
На мотив «Золотые письмена»:
Мой стан исхудал, как когда-то у Шэня,Снести невозможно надежд сокрушенье.Ты ей покупаешь парчовые платья,А мне даже зеркала нет на полатях.С болезненным сердцебиеньем не слажу,Четвертую стражу!На мотив «Яшмовые ветви сплелись»:
Про горькие слезы подушка расскажет.Во храме, любви я отрезала дажеСвои вороные тяжелые пряди.Ласкающих пальцев безумия ради,Властитель Судеб, твой привратник на стражеМне путь преградил у земного порога…Как Иву Чжантайскую [27] бросил бы княжич,Так милый кору обрезает жестоко.Уже побелела ограды стена,Уже побледнела ночная луна.На небе четвертой губительной стражи.В тумане лебяжьем!На мотив «Золотые письмена»:
Ужель не вернуть дорогую пропажу?!У терема жду, прислонившись к стене я,От мыслей морозных и слез коченея,Всю пятую стражу.На мотив «Яшмовые ветви сплелись»:
Все жгу фимиамы… Алтарь уже в саже!Молюсь, чтоб тебя не утратить навеки.Румяна и пудру невольно размажу –Подушку зальют красно-белые реки…Насмешников – тьма, нет любовной опеки…Я солью заклею опухшие векиПод крик петушиный на пятую стражу.На мотив «Золотые письмена»:
Закончился страж перестук ежечасный,И ворон замерз и закаркал, злосчастный,Звенят бубенцы под стрехой безучастно,Уснуть не дают. Я смешно и напрасноОбманщика жду и не сплю до рассвета,А он без меня развлекается где-то.На мотив «Яшмовые ветви сплелись»:
Мне брови с утра подводить нету прока,Готовить наряды – пустая морока –Давно миновали свидания сроки…Но вдруг, под стрехой затрещали сороки,Служанка, влетев, прокричала с порога:«Вернулся!» И я испугалась немного.С любимым взойду я под шелковый полог,И день будет долог!На мотив «На заднем дворике цветок»:
Ушел, и полгода ни слуху, ни духу –Нашел себе где-то, видать, потаскуху.А я еженощно считала тут стражиИ думала, ищешь ты славной карьеры,А ты пировал, легкомысленный бражник,Средь дымных цветов [28], одурманен без меры.Ночной темноты в одиночестве труся,Свечи до рассвета порой не гасила.Ждала вечерами я вестника-гуся,Но где его, черта, так долго носило!С любимым ласкалась всю ночь и весь день я,И знала, что это, увы, сновиденья.На мотив «Ивовый листочек»:
Ах!Под брачным покрывалом из парчиЛюбовный шепот больше не звучит.Увидят все: мой свадебный обрядУ духа моря в храме претворят [29].Свидетель Небо, не на мне вина,А на тебе, нестойком, как волна.Заключительная ария:
Под пологом с кистями из парчиДва сердца, как одно, стучат в ночи.Под покрывалом шелковым прозрачнымПредела нет счастливым играм брачным.Тем временем Юйлоу то и дело выигрывала у Цзиньлянь, и последней пришлось осушить с десяток штрафных чарок, после чего она направилась к себе. Она долго стучалась. Наконец ей открыли калитку. Перед ней стояла Цюцзюй и протирала заспанные глаза.
– Спала, мерзавка, рабское отродье? – заругалась Цзиньлянь.
– Я не спала, отвечала Цюцзюй.
– Я же вижу! – продолжала хозяйка. – Нечего мне голову морочить! Тебе хоть бы хны. Нет бы – встретить. Батюшка спит?
– Давно почивает, – отвечала служанка.
Цзиньлянь прошла в отапливаемую спальню и, приподняв юбку, села на кан поближе к теплу. Она велела Цюцзюй подать чаю, и та торопливо налила чашку.
– Фу! Грязными своими лапами, мерзавка? – заругалась хозяйка. – Чего ты мне кипяток подаешь? Думаешь, пить буду? Позови Чуньмэй! Пусть она сама ароматного чаю заварит, да покрепче.
– Она там, в спальне… спит, – проговорила служанка. – Обождите, я позову.
– Не надо! Пусть спит, – передумала Цзиньлянь, но Цюцзюй не послушалась и пошла в спальню.
Чуньмэй, свернувшись, крепко спала в ногах у Симэня.
– Вставай, матушка пришла, – расталкивая ее, говорила Цюцзюй. – Чаю просит.
– Матушка пришла, ну и что же? – выпалила Чуньмэй. – Ходит по ночам, рабское отродье! Только людей пугает.
Чуньмэй нехотя поднялась, не спеша оделась и пошла к хозяйке. Она стояла перед Цзиньлянь заспанная и протирала глаза.
– Вот рабское отродье! – заругалась на Цюцзюй хозяйка и обернулась к Чуньмэй. – И надо ж ей было тебя будить. Поправь-ка платок, совсем сбился. А куда дела сережку?
Чуньмэй в самом деле украшала только одна золотая с драгоценными камнями серьга. Она зажгла фонарь и пошла в спальню, где после долгих поисков нашла, наконец, пропажу перед кроватью на скамеечке.
– Где нашла? – спросила Цзиньлянь.
– На скамеечке у кровати валялась, – ворчала горничная и, указывая на Цюцзюй, продолжала: – Все из-за нее, негодницы! Я с испугу вскочила. Наверно, за крючок полога зацепилась.
– Я ж ее предупреждала! – заметила Цзиньлянь. – Не буди, говорю, а она все свое.
– Матушка, говорит, чай просит, – пояснила Чуньмэй.
– Чаю захотелось. Только не ее руками заваривать!
Чуньмэй тотчас же налила в чайник воды и, помешав уголь, поставила в самый огонь. Немного погодя чайник закипел. Горничная вымыла чашку и, заварив покрепче, подала хозяйке.
– Батюшка давно уснул? – спросила Цзиньлянь.
– Да, я давно постелила, – отвечала Чуньмэй. – Вас спрашивал. Матушка, говорю, из дальних покоев еще не пришла.
– Юйсяо давеча для моей матушки принесла фруктов и сладостей, – начала Цзиньлянь, выпив чашку чаю. – Я их этой мерзавке отдала. Ты их убрала?
– Какие фрукты? – удивилась Чуньмэй. Понятия не имею.
Цзиньлянь крикнула Цюцзюй.
– Где фрукты?
– В туалетном столике, матушка, – отвечала служанка и принесла гостинцы.
Цзиньлянь пересчитала. Не хватало апельсина.
– Куда апельсин дела? – спрашивала хозяйка.