Аксиомы, леммы, теоремы. Стихотворения, баллады, переводы

 Мутна, словно небо, вода,
 Поет она дьявольским ладом...
 Но тянет и тянет туда —
 К огням, площадям и парадам...
 Вокзала невнятная речь.
 Невнятная сцена прощанья.
  
 Не будет ни писем, ни встреч,
 Не стоит давать обещанья.
 Под небом глубоким едва ль
 Он будет вздыхать по Берлину.
 А ветер уносится вдаль
 Навеки — в страну Палестину.
 А марши в Берлине гремят
 И рев оглушает трибуны.
 И факелы ночью дымят,
 Зигзагами — молнии-руны.
 Мутна, словно небо, вода,
 Поет она дьявольским ладом...
 И тянется Магда туда —
 К речам, площадям и парадам...
 Растает прощальная боль,
 Прощальная горькая сладость.
 Примерить ли новую роль?
 Роль старая больше не в радость.
 Дождинка, роса ли, слеза —
 А память покроет патина.
 Он всё еще смотрит в глаза,
 Но что ей теперь Палестина?
 Ведь марши в Берлине гремят
 И рев оглушает трибуны.
 И факелы ночью дымят,
 Зигзагами — молнии-руны.
 Мутна, словно небо, вода,
 Поет она дьявольским ладом...
 И Магду утянет туда —
 К речам, площадям и парадам...
 16 июня 1933 года Хаим Арлозоров и его супруга Сима сидели на балконе тель-авивского пансиона «Кэте Дан» (ныне гостиница «Дан»). Когда вокруг них стала собираться толпа зевак, они решили прогуляться вдоль моря...
 Тель-авивский медленный фокстрот 
 Весел и прекрасен, юн и говорлив
 Городок у моря, в золотом песке.
 Но оставлен ими шумный Тель-Авив,
 Он, она — и море... Жилка на виске...
 В полумраке тают милые черты...
 «Нынче в целом свете только я и ты...»
 В темно-синем небе — бледный лунный круг.
 Тени, тени, тени наплывают вдруг...
 В небе ангел смерти свой заносит нож.
 И ужалит пуля — подло, будто ложь.
 Море безутешно, море слезы льет.
 Гаснут, гаснут звуки, и безлюден мол.
 До Берлина ветер вести донесет.
 И министру рапорт прилетит на стол:
 «Встретили на пляже, всё успели в срок.
 Завершили дело в восемь двадцать пять».
 Йозеф прячет рапорт в ящик, под замок.
 Выпивает рюмку — и ложится спать.
 В небе ангел смерти свой заносит нож.
 И ужалит пуля — подло, будто ложь.
 Поздним утром Магда встала ото сна.
 Тяжкие виденья мучали ее.
 — Магда, дорогая, что же ты грустна?
 Без улыбки смотришь в зеркальце свое?
 — Мой супруг, приснился мне сегодня сон:
 Выстрел... лужа крови... мертвый человек...
 Кто он — я не знаю, мне неведом он.
 — Успокойся, Магда. Всё прошло — навек...
 Над Берлином ангел занесет свой нож.
 Яд с ножа прольется сладкий, будто ложь...
 ...Меж тем над Европой ткань цивилизации всё тоньше. Она, эта ткань, расползается, словно истлевший саван под грубыми пальцами могильщиков. И в образующиеся дыры врывается потусторонний черный ужас, призванный в наш мир теми самыми маршами, речами, парадами — магическими заклинаниями, неожиданно обретшими силу в двадцатом столетии. Вихрится на улицах городов страшный карнавал, словно «Дикая охота» вырвалась, наконец, из Преисподней — и ткань цивилизации превратилась в лохмотья...
 Ночной карнавал 
 Гуляет непутевая судьба
 От двери к двери и от дома к дому.
 Кого-то избавляет от горба,
 Кому-то дарит странную истому.
 За нею вьются призраки гурьбой,
 Качаются рессорные кареты.
 Опутанные темной ворожбой,
 Теряются подростки и поэты.
 Над улицей спирали темноты
 Вращаются колесами Фортуны.
 Уходят музыканты, а шуты
 Грохочут в бубны, обрывают струны.
 Клубятся облаками над и под
 Бессвязные, бессмысленные речи.
 И увлекает этот хоровод,
 Разлуки предвещая — и невстречи.
 А на рассвете гаснут фонари,
 И звуки растворяются в тумане,
 И в блеске неестественной зари
 Куда-то исчезают горожане.
 И плавают обрывки чьих-то снов,
 Остатки снов, причудливо игравших...
 А по дороге ходит Крысолов,
  
 Разыскивая спящих и отставших.