Атлант расправил плечи

В тоне его звучало не беспокойство, а недовольное любопытство.

Самолет превратился в черточку, похожую на серебристую сигарету, несущуюся вдоль склонов гор; он спустился ниже.

– Похоже, частный моноплан, – сказал Хэммонд, щурясь от солнца. – Тип самолета не военный.

– Лучевой экран не подведет? – напряженно спросила Дагни тоном негодования, вызванного приближением врага.

Он усмехнулся:

– Не подведет?

– Летчик нас увидит?

– Этот экран надежнее бомбоубежища, мисс Таггерт.

Самолет поднялся и на миг выглядел просто светлой точкой, унесенным ветром клочком бумаги, потом снова спирально пошел вниз.

– Черт возьми, что ему нужно? – произнес Хэммонд.

Дагни внезапно взглянула ему в лицо.

– Он что-то ищет, – сказал Хэммонд. – Что?

– Телескоп здесь где-нибудь есть?

– Да, конечно, на аэродроме, но…

Он хотел спросить, почему у нее такой голос, но Дагни уже бежала по тропинке к аэродрому, не сознавая, что бежит, влекомая причиной, назвать которую у нее не было ни времени, ни мужества.

Она обнаружила Дуайта Сэндерса у маленького телескопа на контрольно-диспетчерском пункте; недоуменно хмурясь, он внимательно наблюдал за самолетом.

– Дайте взглянуть! – отрывисто потребовала Дагни.

Она стиснула металлическую трубу, прильнула глазом к окуляру, рука ее медленно вела телескоп за самолетом – потом Сэндерс увидел, что рука замерла, но пальцы не разжались и лицо не оторвалось от телескопа, он нагнулся и обнаружил, что она прижимается к окуляру лбом.

– Что такое, мисс Таггерт?

Она медленно подняла голову.

– Это кто-нибудь из ваших знакомых?

Дагни не ответила. И поспешила прочь, поминутно меняя направление, потому что не знала, куда идти, – бежать она не осмеливалась, но ей нужно было исчезнуть, скрыться, она не знала, боится ли взглядов окружающих или взгляда с самолета, на серебристых крыльях которого был номер, принадлежащий Хэнку Риардену.

Дагни остановилась, когда споткнулась о камень, упала и поняла, что бежала. Она находилась на маленьком скальном уступе над аэродромом, скрытая от взглядов из города, открытая взгляду с неба. Поднялась, хватаясь за гранитную стену, ощущая ладонями тепло нагретой солнцем скалы. Она стояла, прижавшись спиной к скале, не способная пошевелиться или оторвать взгляд от самолета.

Самолет медленно кружил, то спускаясь, то взмывая снова. «Пытается, – подумала Дагни, – как пыталась я, увидеть обломки самолета в беспорядочном скоплении расселин и скальных глыб, скоплении, где не разобрать, есть ли смысл продолжать поиски. Он ищет обломки моего самолета, он не сдался, и чего ему стоили эти три недели, что он пережил, может сказать только ровный, назойливый, монотонный гул мотора, несущего хрупкий самолет над смертельно опасной, недоступной цепью гор».

В хрустальной прозрачности летнего воздуха самолет казался очень близким, Дагни видела, как он покачивается на случайных воздушных потоках и кренится под порывами ветра. Внизу лежала залитая солнцем долина, сверкающая оконными стеклами, зеленеющая лужайками – конец его мучительных поисков, больше чем исполнение желаний. Не обломки самолета и не ее бездыханное тело, а она живая, и его свобода – все, что он искал и сейчас, и раньше, теперь расстилалось перед ним, открытое, ждущее, достижимое пикированием сквозь чистый, ясный воздух и требующее от него только способности видеть.

– Хэнк! – закричала Дагни, отчаянно размахивая руками. – Хэнк!

И вновь прижалась спиной к стене, понимая, что никак не может связаться с ним, что у нее нет силы открыть ему зрелище внизу, что никакая сила не способна пробить этот экран, кроме его разума и воображения.

Внезапно и впервые лучевой экран представился ей не самым неосязаемым, а самым стойким, неодолимым барьером на свете. Бессильно привалившись к скале, она наблюдала в безмолвном смирении за безнадежным кружением самолета, слушала терпеливую просьбу мотора о помощи, просьбу, на которую никак не могла ответить. Самолет круто пошел вниз, но это было лишь началом последнего подъема. Он прочертил быструю диагональ на фоне гор и устремился в открытое небо. Потом, словно погружаясь в безбрежное озеро, все уменьшался и с негромким жужжанием скрылся из виду.

Дагни с горьким сочувствием подумала о том, сколького же Риарден не смог увидеть. «А я? Если покину эту долину, экран сомкнется за мной так же плотно, Атлантида опустится под завесу лучей, станет более недоступной, чем океанское дно, и я тоже буду силиться увидеть то, что хочу, не зная, как, буду сражаться с миражом первозданной нетронутости, и реальность всего желанного навсегда останется недосягаемой». Однако тягой внешнего мира, тягой, влекущей ее последовать за самолетом, служил не образ Хэнка Риардена – она знала, что не сможет вернуться к нему, даже если вернется в мир – это притяжение имело облик мужества Хэнка Риардена и мужества всех тех, кто все еще сражается за жизнь. Он не оставит поиски ее самолета, когда все остальные давно уже отчаются, как не оставит свои заводы, не оставит никакой избранной цели, если будет существовать хотя бы один-единственный шанс ее достичь. Уверена ли она, что у «Таггерт Трансконтинентал» не осталось ни единого шанса? Уверена ли, что условия битвы не оставляют ей надежд на победу? Люди Атлантиды были правы, они правильно сделали, что скрылись, если знали, что не оставляют в мире никакой ценности, но пока она не увидит, что не осталось неиспробованного шанса, непроведенной битвы, оставаться среди них она не имеет права. Этот вопрос мучил ее несколько недель, но не привел хотя бы к проблеску ответа.

В ту ночь Дагни много часов недвижно лежала без сна, ведя – словно машинист, словно Хэнк Риарден – процесс бесстрастного, четкого, почти математического обдумывания, не принимая в расчет цену или чувства. Страдания, которые пережил Хэнк в самолете, она переживала в беззвучном кубе темноты, ища ответ, но не находя. Она смотрела на едва различимые надписи на стенах, но той помощи, которую просили в свой самый мрачный час эти люди, она попросить не могла.





* * *


– Да или нет, мисс Таггерт?

Дагни смотрела на лица четверых мужчин в мягких сумерках гостиной Маллигана. Лицо Голта было спокойное, бесстрастное и внимательное, как у ученого. На лице Франсиско таился намек на легкую улыбку, которая скрывала заинтересованность в том или ином ответе и лишала его выразительности. Лицо Хью Экстона выражало сочувственную мягкость, он выглядел по-отцовски нежным. Мидас Маллиган задал вопрос без намека на требовательность в голосе. Где-то за две тысячи миль отсюда, в этот закатный час над крышами Нью-Йорка светилась страница календаря, глася: 28 июня. Дагни вдруг показалось, что она видит эту страницу над головами собравшихся.

– У меня есть еще один день, – спокойно сказала она. – Дадите мне его? Думаю, я пришла к решению, но не совсем уверена в нем, а мне нужна полная ясность.

– Конечно, – ответил Маллиган. – Собственно говоря, у вас есть время до утра послезавтра. Мы подождем.


– И потом будем ждать, – сказал Хью Экстон, – если придется, в ваше отсутствие.

Дагни стояла у окна, глядя на них, и радовалась тому, что может стоять прямо, что руки не дрожат, голос звучит так же сдержанно, без жалобы и без жалости, как и их голоса; это давало ощущение уз, связывающих ее с ними.

– Если ваша неуверенность, – сказал Голт, – отчасти объясняется конфликтом между сердцем и разумом, следуйте тому, что говорит разум.

– Примите во внимание причины, дающие нам уверенность в своей правоте, – сказал Хью Экстон, – но не факт нашей уверенности. Если не убеждены, не берите нашу уверенность в расчет. Не подменяйте свое суждение нашим.

– Не полагайтесь на наше знание того, что для вас лучше всего в будущем, – сказал Маллиган. – Мы это знаем, но оно не может быть лучшим, пока этого не знаете вы.

– Не принимай в расчет наши интересы и желания, – сказал Франсиско. – У тебя нет никаких обязанностей ни перед кем, кроме себя.

Дагни улыбнулась, не печально и не весело, подумав, что во внешнем мире не получила бы таких советов. Она знала, как сильно они хотят помочь ей там, где это невозможно, и решила, что должна успокоить их.

– Я вломилась сюда, – спокойно сказала она, – и должна нести ответственность за последствия. Я несу ее.

Наградой ей была улыбка Голта, подобная боевому ордену.

Отвернувшись, Дагни неожиданно вспомнила Джеффа Аллена, бродягу в вагоне «Кометы». Она вспомнила момент, когда ее восхитила его попытка облегчить ей общение с ним: он пытался объяснить, что знает цель своей поездки, а не просто двигается куда глаза глядят. Она слабо улыбнулась при мысли, что побывала в обеих ролях и знает, что не может быть ничего более низкого и тщетного, чем перекладывание на другого бремени своего отказа от выбора. Она ощутила странное, безмятежное спокойствие и поняла, что так проявляется напряжение, но напряжение полной ясности. Дагни поймала себя на мысли: «Она превосходно действует в критических обстоятельствах, у меня с ней не будет проблем», – и поняла, что подумала о себе.

– Давайте отложим это до послезавтра, мисс Таггерт, – сказал Маллиган. – Сегодня вы все еще здесь.

– Спасибо, – ответила она.

Дагни осталась стоять у окна, а мужчины перешли к обсуждению дел долины; это было заключительное совещание месяца. Они только что поужинали, и Дагни подумала о своем первом ужине в этом доме месяц назад; на ней был серый костюм, уместный в кабинете, а не крестьянская юбка, в которой так хорошо под летним солнцем. «Сегодня я все еще здесь», – подумала она и по-хозяйски прижала ладонь к подоконнику.

Солнце еще не скрылось за горами, но небо обрело ровную, густую, обманчиво ясную синеву, сливавшуюся с синевой невидимых туч в единую пелену, застилавшую солнце; лишь края туч были очерчены тонкими линиями пламени. «Они похожи на неоновые трубки, – подумала Дагни, – на карту извилистых рек… на… на карту железных дорог, начерченную белым огнем на небе».

Она услышала, как Маллиган называет Голту фамилии тех, кто не возвращается во внешний мир.

– Работа у нас есть для всех, – сказал Маллиган. – Собственно говоря, в этом году возвращаются всего десять-двенадцать человек – главным образом для того, чтобы завершить дела, продать имущество и приехать сюда насовсем. Думаю, это был у нас последний отпускной месяц, потому что до конца будущего года мы все будем жить в долине.

– Хорошо, – сказал Голт.

– Придется, судя по положению во внешнем мире.

– Да.

– Франсиско, – спросил Маллиган, – ты вернешься через несколько месяцев?

– Самое позднее в ноябре, – ответил Франсиско. – Сообщу по коротковолновому передатчику, когда буду готов вернуться. Включите отопление у меня в доме?

– Включу, – ответил Хью Экстон. – И приготовлю к твоему появлению ужин.

– Джон, – сказал Маллиган, – насколько я понимаю, на сей раз ты не возвращаешься в Нью-Йорк.

Голт взглянул на него, потом спокойно ответил:

– Еще не решил.

Дагни обратила внимание, как встревоженно, резко Франсиско с Маллиганом подались вперед и уставились на него, и как медленно Хью Экстон переводил взгляд с одного лица на другое; ответ Голта его как будто не удивил.

– Неужели собираешься вернуться еще на год в тот ад? – спросил Маллиган.

– Собираюсь.

– Господи, Джон! Зачем?

– Скажу, когда приму решение.

– Но тебе там уже нечего делать. С нами все, кого мы знали и кого надеялись узнать. Наш список исчерпан. Остались только Хэнк Риарден – он будет с нами еще до конца года – и мисс Таггерт, которой предстоит сделать выбор. Вот и все. Твоя работа завершена. Там нечего делать – нужно только ждать окончательного краха, когда крыша рухнет им на головы.

– Знаю.

– Джон, я не хочу, чтобы там была и твоя голова, когда это случится.

– Обо мне беспокоиться не нужно.

– Неужели не понимаешь, до какой стадии они дошли? Остался всего один шаг до открытого насилия! Черт возьми, они давным-давно сделали этот шаг, утвердили его и объявили о нем, но вот-вот поймут полностью, что натворили, это рванет в их гнусные рожи: открытое, слепое, своевольное, кровопролитное насилие, безудержное, крушащее без разбора все и всех. Я не хочу, чтобы ты оказался в его гуще.

– Обо мне не нужно беспокоиться.

– Джон, тебе нет смысла идти на риск, – сказал Франсиско.