Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй

 Хуан, «Алмазной сутры» вырвались слова.
 Открыли грешники в реке свои глаза,
 Покрыли гору трупов пышные леса,
 Земля не от огня – от лотосов красна –
 Ад облаком благим укрыли небеса.
 Торопят отроки Хуан покинуть град,
 Спешат правителю Яньло, подать доклад.
Поет на мотив «Овечка с горного склона»:
 
 
Драгоценный алтарь
 
всех явлений Вселенной
 
Пред Хуан вдруг предстал ослепленной.
 
Два посланца о ней
 
доложили мгновенно,
 
И Яньло ее принял степенно.
 
Позабыв о жизни бренной,
 
Пав коленопреклоненной
 
Возле золотых ступеней,
 
Слушала Хуан в волненьи.
 
«Расскажи нам откровенно,
 
Как ты долго с неизменным
 
Постоянством чтишь ученье,
 
В сутрах ищешь просветленье?
 
Было ли тебе явленье
 
Бодхисаттвы Гуаньинь?
 
Без утайки говори!»
 
«Лет с семи соблюдаю посты, и в надежде,
 
Что Всевышний услышит, отверзнутся вежды,
 
Жгла я жертвы без устали день ото дня
 
И тогда, когда замуж отдали меня.
 
Проникала в учение сутры нетленной
 
И жила с мужем жизнью я кроткой, смиренной.»
 
 
Произносит, как прозу:
 «Узнай душою праведной Яньло наказ, –
 В ответ услышала Хуан Владыки глас. –
 “Алмазной сутры” много ль знаков помнишь ты
 И выделенных мест, темнее темноты?
 Иероглифом каким вздымается канон?
 Каким он опадает, плавно завершен?
 Какие в центре? Если помнишь все как надо,
 Вернешься к жизни. За усердие – награда!»
 Пред пьедесталом золотым Хуан встает:
 «Услышь, мой государь, рабы твоей отчет.
 Пять тысяч сорок девять слов в Каноне, как одно!
 Черт – восемьдесят да четыре тысячи всего  [47].
 Иероглиф “сущность” – первый, а последний – “карма  [48],
 Знак “долга” в центре, рядом – “бремя”, ему парный.  [49]»
 Свой не окончила рассказ, и вдруг в ночи
 Пронзили трон Яньло тончайшие лучи
 И посветлел драконий лик  [50] царя смертей.
 «Что ж, отпущу тебя взглянуть на мир людей.»
 Решенье услыхав, ответила тотчас:
 «Внемли, о государь, рабе в последний раз.
 Пускай я не вернусь в семью простых невежд,
 И грешных крашенных  [51] не надо мне одежд.
 Быть добродетельной четы хочу я сыном,
 Каноны Будды чтить всю жизнь, пока не сгину.»
 Взяв кисть, Яньло вердикт свой начертал мгновенно:
 «Быть отпрыском семьи богатой и степенной,
 Войти младенцем в Цаочжоу к старым Чжанам,
 Чтобы могилы их не заросли бурьяном.
 Супругов добродетельных очаг согрей,
 Чьи славны имена меж четырех морей.
 Прими забвенья прошлых жизней эликсир.
 Сквозь чрево досточтенной Чжан ступай в сей мир.
 Лишь слева на локте младенческой руки
 Впишу иероглифов две красные строки.
 То явится в перерождении Хуан,
 Чей муж никчемный в прошлой жизни был Линфан.
 
 Даровано мужское ей перерожденье
 И долголетие за тягу к просвещенью.
 Пусть Чжан взлелеет сына, как бесценный дар,
 Отцовство – чудо, если ты уже столь стар».
Поет на мотив «Креповое черное платье»:
 
 
В точности осуществился
 
государя план –
 
Обрела мужское тело,
 
стала Чжан – Хуан.
 
И богач расцвел от счастья.
 
Сын в три года повзрослел,
 
В семь – явил он светлый разум
 
и в науках преуспел.
 
Редкостным Талантом звали –
 
зарекли от бед.
 
Первым тронный сдал экзамен
 
в восемнадцать лет.
 
 
Так вот. Выдержал восемнадцатилетний Чжан Цзюньда – Редкостный Талант экзамены и занял пост уездного правителя Наньхуа в Цаочжоу. Как вступил он в должность, первым делом занялся казенными налогами, потом обсудил дела управы и тут вспомнился ему прежний дом. Велит он двоим посыльным: «Идите пригласите Чжао Линфана. Поговорить надобно». Посыльные без промедления направились к дому Чжао и пригласили Линфана.
Произносит, словно прозу [52]:
 Линфан один в своем дому читал каноны –
 Усердно он молился Будде.
 Когда посыльные вошли к нему с поклоном
 И он узнал, в чем дело, – тут же
 Собрался, приоделся чинно по параду
 И вышел посетить управу.
 Войдя, он поклонился в зале по обряду.
 Его почтил сановник главный –
 Правитель Чжан! Он принял мясника на славу!
 И усадил его с почтеньем.
 Любезностями обменялись по уставу,
 Подали слуги угощенье.
 «Ты, сударь, – мой хозяин и супруг Линфан
 Из рода Чжао. Приглядись!
 Ведь я – жена твоя, умершая Хуан.
 Мужчиною вернулась в жизнь.
 Не веришь? Отойдем на тихую веранду,
 Сниму одежды при свече:
 Там надпись киноварная вещает правду
 Иероглифами на плече.
 Что дочка старшая, любимица, уже
 Живет женой в ином дому,
 Что младшей дочки муж – достойный Цао Жэнь
 И предана она ему.
 Тоскует сын о матери почтительный,
 Ухаживает за могилой.
 Давай-ка сядем на коней стремительных,
 На кладбище поскачем, милый!»
Правитель и Линфан с детьми пошли на могилу Хуан. Открыли гроб. Хуан лежала как живая. Они вернулись домой и семь дней служили панихиды. Линфан читал «Алмазную сутру». Тогда опустилось благовещее облако, и все впятером на облаке вознеслись на небеса.
Тому свидетельством напев на мотив «Отшельник у реки»:
 
 
Заслуги праведной Хуан по праву оцените:
 
Вошла она с детьми и мужем в райскую обитель.
 
Кто добродетелен в миру и чтит ученье Будды,
 
Того и бодхисаттва милосердья [53] не забудет.
 
 
Заключение:
 
 
Драгоценный свиток уже завершен
 
Совершенство Будды уже нам известно.
 
В мире дхармы [54] все, наделенное чувством [55],
 
Победит сей мир. Да придет торжество!
 
Да вручим себя Будде [56]!
 
Ученье едино, безмерно,
 
Совершенною правит оно пустотой
 
И в центре стоит океана буддизма,
 
Повсюду блуждает,
 
Везде побуждает
 
Все реки, пески
 
Вернуться, сойтись
 
В мир Чистой земли
 
И в счастье молитв.
 
Склоняясь, даем мы обет
 
Учения словом
 
И именем Будды,
 
Что ввысь достигает
 
Небесного рая,
 
А вниз проникает
 
В подземное царство.
 
Воспомнившие Будду –
 
отрешатся от мира сансары;
 
Творящие злодейства –
 
век на дне преисподней увязнут.
 
Достигшим просветленья –
 
путь спасения Будда укажет.
 
И воссияет свет,
 
И озарит он десять направлений!
 
Опустится на запад и восток,
 
Вернется в отраженьи,
 
Установившийся на севере и юге,
 
Достигнет всех домов.
 
Взойдем к концу перерождений –
 
пристанет к берегу ладья.
 
Ребенок встретит мать родную –
 
свернется снова в эмбрион.
 
Три драгоценности отныне –
 
пребудут в нас сохранены!
 
И успокоятся навеки –
 
людские страсти и умы.