Атлант расправил плечи

– Понятно.

– Ты, конечно, знаешь, что заставило его начать бракоразводный процесс?

– Догадываюсь.

– А я сделала это из-за тебя! – она уже почти визжала. – Я сказала ему о твоей сестре, чтобы дать тебе возможность получить эту дарственную для твоих друзей, которые…

– Клянусь, я не знаю, кто разболтал! – торопливо выкрикнул Джеймс. – Очень немногие наверху знали, что мой осведомитель – ты, и я уверен, никто не посмел бы упомянуть…

– О, я-то знаю, что никто не посмел. Но у него достаточно ума, чтобы догадаться, разве не так?

– Да, надо полагать. Что ж, в таком случае ты понимала, что рискуешь.

– Я не думала, что он зайдет так далеко. Не думала, что станет со мной разводиться. Не думала…

Джеймс едко усмехнулся:

– Не думала, что на чувстве вины долго не поиграешь, а, Лилиан?

Она наградила его долгим пронизывающим взглядом, потом холодно ответила:

– И не думаю.

– С такими людьми, как твой муж, приходится.

– Я не хочу расторжения брака! – это был уже вопль. – Не хочу давать ему свободу! Не допущу этого! Не допущу, чтобы вся моя жизнь пошла под откос!

И внезапно умолкла, словно призналась слишком во многом.

Джеймс негромко засмеялся и неторопливо кивнул с умным, чуть ли не величественным видом, показывая, что полностью ее понимает.

– Я хочу сказать… как-никак, он мой муж, – словно оправдываясь, произнесла она.

– Да, Лилиан. Ясное дело.

– Знаешь, что у него на уме? Он хочет получить постановление суда о разводе и оставить меня без гроша – без недвижимости, без алиментов, ни с чем! Хочет, чтобы последнее слово осталось за ним. Неужели не понятно? Если ему это удастся, тогда… тогда эта дарственная для меня вовсе не победа!

– Да, дорогая, понимаю.

– Кроме того… нелепо, что приходится об этом думать, но на что я буду жить? Те небольшие средства, что у меня есть, сейчас ничего не значат. Это в основном акции заводов времен моего отца, давным-давно закрывшихся. Что я буду делать?

– Но, Лилиан, – негромко сказал Джеймс, – я думал, ты не заботишься о деньгах или каких-то компенсациях.

– Ты не понимаешь?!! Я веду речь не о деньгах, я говорю о нищете! Настоящей, отвратительной нищете в каком-нибудь заштатном, вонючем пансионе! Это немыслимо для любого цивилизованного человека! Я… я должна беспокоиться о плате за еду и жилье?

Джеймс наблюдал за ней с легкой улыбкой: впервые ее вялое, стареющее лицо, казалось, обрело осмысленное выражение, и он понимал его – впрочем, лишь настолько, насколько хотел. Не более.

– Джим, ты должен мне помочь! Мой адвокат бессилен. Я истратила те небольшие деньги, что были у меня, на него, на его частных детективов, друзей и посредников, но они смогли лишь сообщить, что бессильны. Сегодня адвокат дал мне окончательный отчет. Сказал напрямик, что у меня нет ни единого шанса. Я не знаю никого, кто способен помочь мне в таком положении. Рассчитывала на Бертрама Скаддера, но… сам знаешь, что с ним случилось. И тоже потому, что я старалась помочь тебе. Ты сумел вывернуться. Джим, ты единственный, кто теперь может спасти меня. У тебя есть кротовые ходы к самому верху. Ты можешь связаться с большими ребятами. Замолви словечко своим друзьям, чтобы те замолвили своим. Одного намека Уэсли будет достаточно. Пусть распорядится, чтобы в постановлении о разводе было отказано. Сделай это.

Джеймс покачал головой – неторопливо, почти сочувственно, словно утомленный профессионал, глядя на чрезмерно усердного дилетанта.

– Невозможно, Лилиан, – твердо ответил он. – Я хотел бы это сделать – по тем же причинам, что и ты – и думаю, ты это знаешь. Но всего моего могущества в данном случае недостаточно.

Лилиан смотрела на него погасшими, безжизненными глазами. Когда она снова заговорила, губы ее искривились в таком злобном презрении, что он осмелился признать лишь то, что это презрение относится к ним обоим:

– Знаю, что хотел бы.

Джеймс не желал притворяться; впервые, в этом случае, правда казалась приятной – правда впервые служила его удовольствию.

– Думаю, ты понимаешь, что это невозможно, – сказал он. – В наши дни никто не делает одолжений, если ничего за это не получает. А ставки становятся все выше и выше. Кротовые ходы, как ты их назвала, слишком сложны, слишком запутанны; у каждого есть какой-то компромат на всех остальных, но никто не смеет действовать, потому что не знает, кто первым решится донести, о чем и когда. Поэтому каждый будет делать ход только при крайней необходимости, когда ставка «жизнь или смерть» – практически только на эту ставку сейчас и ведется игра. Ну а что твоя частная жизнь для этих ребят? Ты хочешь удержать мужа, а им-то что до этого? Ни холодно, ни жарко. Мои личные возможности? Сейчас я ничего не могу предложить за попытку лишить судебную клику выгодной сделки. Притом ребята там, наверху, не пойдут на это ни за какие деньги. Им нужно быть очень осторожными с твоим мужем – сейчас под него не подкопаешься – после выступления моей сестры по радио.

– Ты попросил меня заставить ее выступить!

– Знаю, Лилиан. В тот раз мы оба проиграли. Оба проигрываем и теперь.

– Да, – кивнула она с тем же мрачным презрением в глазах, – оба.

Презрение такого рода доставляло ему удовольствие: странное, беззаботное, непривычное удовольствие сознавать, что эта женщина увидела его таким, какой он есть, однако остается в его обществе, сидит на месте, откинувшись в кресле, словно признавая свою зависимость.

– Ты удивительный человек, Джим, – сказала Лилиан. Это прозвучало как проклятие. Однако была в нем и дань восхищения; она не имела в виду ничего другого, ведь оба сознавали, что вращаются в тех кругах, где проклятье является ценностью.

– Знаешь, – неожиданно произнесла Лилиан, – насчет этих помощников мясника, таких как Гонсалес, ты не прав. Польза от них есть. Тебе нравится Франсиско д’Анкония?

– Терпеть его не могу.


– Знаешь истинную цель вечеринки, которую устроил сегодня сеньор Гонсалес? Отпраздновать соглашение национализировать «Д’Анкония Коппер» через месяц.

Она бросила взгляд на Джеймса; уголки ее губ чуть приподнялись в улыбке:

– Он был твоим другом, не так ли?

Это было сказано таким тоном, какого Джеймс раньше не удостаивался: в ее голосе звучало чувство, дававшееся ему лишь обманом, – восхищение. И Джеймс вдруг понял, что это и было целью его беспокойных часов, тем удовольствием, найти которое он отчаялся, тем признанием, которого ему не хватало.

– Давай выпьем, Лил, – предложил он.

Разливая по стаканам виски, Джеймс взглянул на нее, удобно устроившуюся в кресле.

– Пусть он получает развод. Последнее слово будет не за ним. Его скажут помощники мясника. Сеньор Гонсалес и Каффи Мейгс.

Лилиан не ответила. Когда Джеймс подошел, она небрежно, равнодушно взяла у него стакан. И выпила… не как принято в высшем обществе, а как горький пьяница в салуне – с жадностью, одним глотком.

Джеймс сел на валик кушетки, неподобающе близко к ней, и, потягивая виски, наблюдал за ее лицом. Через некоторое время спросил:

– Что он думает обо мне?

Вопрос как будто ничуть не удивил ее.

– Думает, что ты дурак. Считает, жизнь слишком коротка, чтобы замечать твое существование.

– Заметит, если…

Он не договорил.

– …Если огреешь его по голове дубиной? Не уверена. Он просто обвинит себя в нападении. Но, с другой стороны, это был бы твой единственный шанс.

Лилиан сползла в кресле еще ниже, выпятив живот, будто позволяла Таггерту такую степень интимности, которая не требует ни манер, ни уважения.

– Это первое, что я заметила в нем, – заговорила она, – когда мы познакомились: он не боялся. Выглядел уверенным, что никто из нас ничего не может ему сделать, – до того уверенным, что ни секунды в себе не сомневался.

– Когда ты видела его в последний раз?

– Три месяца назад. Мы не встречались после… после той дарственной.

– Я видел его на позапрошлой неделе, на собрании промышленников. Выглядит он таким же уверенным – даже еще более… – И добавил: – Ты потерпела крах, Лилиан.

Она не ответила. Тыльной стороной ладони смахнула с головы шляпку – та скатилась на ковер, перо загнулось, будто вопросительный знак.

– Помню тот день, когда впервые увидела его заводы, – негромко продолжила она. – Его заводы! Ты представить себе не можешь, как он к ним относился. Не можешь вообразить, какая надменность требуется, чтобы считать, что все принадлежащее ему, все, чего он коснется, становится священным от одного его прикосновения. Его заводы, его металл, его деньги, его постель, его жена! – она подняла взгляд на Джеймса; в могильной пустоте ее глаз угадывалось легкое мерцание. – Он никогда не замечал твоего существования. Но замечал мое. Я все еще миссис Риарден – по крайней мере, на месяц.

– Да… – сказал Джеймс, взглянув на нее с внезапно вспыхнувшим интересом.

– Миссис Риарден! – усмехнулась она. – Ты представить себе не можешь, что для него это значило. Ни один лорд никогда не ощущал и не требовал такого почтения к титулу жены, не считал это звание символом такой чести. Его несгибаемой, священной, неприкосновенной, незапятнанной чести! – она небрежно повела рукой и усмехнулась: – Жена Цезаря! Помнишь, какой надлежит ей быть? Нет, вряд ли. Ей надлежит быть вне подозрений.

Джеймс смотрел на нее тяжелым, невидящим взглядом бессильной ненависти – ненависти, символом, а не объектом которой вдруг стала Лилиан.

– Ему не понравилось, когда его металл смог производить любой, кто захочет… так ведь?

– Да, не понравилось.

Слова его звучали чуть невнятно, словно сказывался выпитый виски.

– Только не говори, что помогла нам получить от него дарственную в виде услуги мне, а сама ничего с этого не поимела… Я знаю, почему ты это сделала.

– Ты знал еще тогда.

– Конечно. Вот потому, Лилиан, ты мне и нравишься.

Взгляд его постоянно возвращался к глубокому вырезу ее платья. А внимание привлекала не гладкая кожа, не откровенные выпуклости груди, а булавка за краем выреза.

– Хотел бы я видеть его побитым, – сказал Джеймс. – Хотел бы хоть раз услышать, как он вопит от боли.

– Не увидишь, Джимми.

– Почему он считает себя лучше нас… себя и мою сестрицу?

Лилиан усмехнулась. Джеймс вскочил, будто она его ударила. Подошел к бару и налил себе еще виски, не предложив ей.

Она заговорила, тупо глядя в пространство: