Атлант расправил плечи

– Он замечал мое существование, хотя я не могу прокладывать для него железнодорожные пути и строить мосты во славу его металла. Я не могу строить ему заводы, но могу уничтожить их. Я не могу производить его сплав, но могу отнять. Я не могу заставить людей упасть на колени от восхищения, но могу просто поставить их на колени.

– Замолчи! – крикнул он в ужасе, словно она слишком приблизилась к тому окутанному туманом тупику, который не подлежит огласке.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Какой же ты все-таки трус, Джим.

– Почему бы тебе не напиться? – отрывисто бросил он, поднеся свой недопитый стакан к ее губам так, будто хотел ударить.

Она вяло обхватила пальцами стакан и выпила, пролив виски на подбородок, на грудь, на платье.

– О, черт, Лилиан, ты вся облилась! – сказал он и, не потрудившись взять платок, стал смахивать жидкость ладонью. Пальцы его скользнули за вырез ее платья, сжали грудь, дыхание неожиданно прервалось с похожим на икоту звуком. Веки его смыкались, но он мельком увидел ее податливо запрокинутое лицо с чувственно приоткрытым ртом.

Когда Джеймс потянулся к ее губам, она покорно обняла его, но ответила не поцелуем, а лишь легким прикосновением. Он поднял голову и взглянул на нее. Зубы ее были обнажены в улыбке, но она смотрела мимо него, словно насмехаясь над кем-то невидимым; улыбка была безжизненной, злобной, как оскал голого черепа.

Он рывком прижал ее к себе, чтобы покончить с этим зрелищем и своей дрожью. Руки его механически двигались по ее телу, и она поддавалась, но так, что ему казалось, будто даже ее кожа насмешливо хихикает. Оба совершали шаблонный ритуал, придуманный другими, но хорошо ими усвоенный в глумлении, в ненависти к его изобретателям.

Джеймс испытывал слепое, бездумное неистовство – отчасти страх, отчасти удовольствие: страх оттого, что творит нечто такое, в чем признаться никому не посмеет, удовольствие, что совершает это в кощунственном вызове именно тем, кому не посмеет признаться. Он был самим собой! Сознание словно бы кричало ему: «Наконец-то ты перестал кому-то подражать!»

Они не разговаривали. Мотив у них был один, и оба это понимали. Между ними прозвучали всего два слова:

– Миссис Риарден, – произнес Джеймс.

Они не смотрели друг на друга, когда Джеймс втолкнул ее в свою спальню, уложил на кровать и навалился на нее, будто на мягкую, набитую ватой куклу. На их лицах застыло выражение сообщников, соучастников в неприглядном деле – плутовское, бесстыдное выражение детей, тайком пишущих мелом на чужом заборе непристойные слова.

Когда все кончилось, Джеймс не был разочарован тем, что овладел вялым, излишне податливым телом. Он хотел обладать не просто женщиной. Хотел совершить акт не прославления жизни, а торжества слабости.

Черрил отперла дверь и вошла тихо, почти тайком, словно надеялась, что ее не увидят или она сама не увидит эту квартиру, ставшую ее домом. Ощущение присутствия Дагни, ее мир, поддерживали Черрил на обратном пути, но когда она вошла в квартиру, ей показалось, что стены сдвинулись и она попала в удушливую западню.

В доме стояла тишина; из полуоткрытой двери в переднюю падал клин света. Черрил машинально пошла к своей комнате. Потом остановилась. Свет падал из двери кабинета Джима, и на освещенной полоске ковра она увидела женскую шляпку с чуть шевелившимся от сквозняка пером.

Черрил заглянула в дверь. Комната была пуста; она увидела два стакана – один на столе, другой на полу – и женскую сумочку на кресле. Она стояла в недоумении, пока не услышала приглушенные голоса из спальни Джима; слов она не могла разобрать, но улавливала интонацию: голос Джима звучал раздраженно, женский голос – презрительно.

Потом Черрил оказалась в своей комнате и отчаянно пыталась запереть непослушными руками дверь. Она бросилась туда в слепой панике, словно это ей нужно было прятаться, словно ей нужно было бежать от мерзости быть пойманной с поличным; в ее душе смешались отвращение, жалость, смущение и нежелание встречаться с человеком, чья вина неоспорима.

Черрил стояла посреди комнаты, не представляя, что делать дальше. Потом колени ее подогнулись, она рухнула на пол и лежала, тупо глядя на ковер и сотрясаясь от дрожи.

Она испытывала не гнев, не ревность, а ужас столкновения с нелепой бессмысленностью. Это было осознание того, что все это не имеет смысла: ни их брак, ни его любовь к ней, ни его стремление удержать ее, ни эта нелепая измена. Она понимала, что искать объяснение всему случившемуся бесполезно. Зло всегда представлялось ей средством для достижения определенной цели; теперь же она видела зло ради зла.

Черрил не знала, как долго пролежала на полу до того, как услышала их шаги и голоса, потом звук закрывшейся входной двери. Она поднялась; в сознании не было ничего конкретного, ею руководил какой-то инстинкт, действовала она словно в пустоте, где честность уже ничего не значит, но просто не могла поступить иначе.

Джима она встретила в прихожей. Какой-то миг они смотрели друг на друга, словно ни один из них не мог поверить в реальность другого.

– Когда вернулась? – отрывисто спросил он. – Ты давно дома?

– Не знаю…

Он всмотрелся в ее лицо:

– Что с тобой?

– Джим, я… – после недолгой борьбы с собой она сдалась и указала на дверь его спальни: – Джим, я знаю.

– Что знаешь?

– Ты был там… с женщиной.

Джеймс втолкнул ее в свой кабинет и захлопнул дверь, словно прячась непонятно от кого. В нем кипела с трудом сдерживаемая ярость, ему хотелось то ли взорваться, то ли сбежать. Из этой сумятицы чувств, как накипь, всплыла одна мысль: это ничтожество, женушка, лишила его радости триумфа, но он не откажется от своей новой победы.

– Да! – выкрикнул он. – Ну и что? Что ты теперь намерена делать?

Черрил безучастно уставилась на него.

– Да! Я был там с женщиной! Был, потому что мне так захотелось! Думаешь, испугаешь меня своими вздохами и причитаниями, большими глазами и добродетельным хныканьем? – он сложил пальцы в фигу: – Вот что для меня твое мнение! Мне плевать на него! Держи его при себе! – ее бледное, беззащитное лицо будоражило Джеймса, доставляло ему садистскую радость, будто слова его – это удары ножом. – Думаешь, заставишь меня прятаться от стыда? Мне осточертело притворяться ради твоего праведного удовольствия! Что ты представляешь собой, черт возьми, жалкое, мелкое ничтожество? Я буду делать, что захочу, а ты будешь помалкивать и вести себя на людях подобающим образом, как и все остальные. Перестань требовать, чтобы я притворялся в своем собственном доме! У себя дома никто не церемонится, это спектакль для общества! Но если хочешь, чтобы я был на самом деле добродетельным – на самом деле, проклятая дурочка, – то тебе нужно быстрее повзрослеть!

Джеймс видел не ее, перед ним было лицо человека, которого он хотел уязвить тем, что сделал. В его глазах она всегда выступала представителем того человека, так что сейчас все оказалась весьма кстати. Таггерт злобно крикнул ей:

– Знаешь, кто эта женщина? Это…

– Нет! – воскликнула она. – Джим! Я не хочу знать!

– Это миссис Риарден! Миссис Хэнк Риарден!

Черрил попятилась. Джеймс испугался, потому что она смотрела на него так, словно видела то, в чем он боялся себе признаться. Спросила погасшим голосом, в котором слышались неуместные отголоски здравого смысла:


– Видимо, ты теперь захочешь развода?

Джеймс расхохотался:

– Чертова дура! Ты все о своем! Все еще хочешь большой и чистой любви! Я не подумаю разводиться с тобой, и не воображай, что дам тебе свободу! Думаешь, это так важно для меня? Послушай, дурочка, нет такого мужа, который не спит с другими женщинами, и нет такой жены, которая об этом не знает, но они об этом не говорят! Я буду спать, с кем хочу, ты делай то же самое, как все эти суки, и держи язык за зубами!

Он внезапно увидел в ее глазах новое, изумившее его выражение: ее взгляд был ясен и прям, в нем засветилась почти нечеловеческая сообразительность:

– Джим, если б я была способна на это, ты бы на мне не женился.

– Верно…

– А почему женился?

Он почувствовал и облегчение оттого, что миг опасности миновал, и неодолимое желание бросить этой опасности вызов.

– Потому что ты была жалкой, беспомощной, нелепой уличной девчонкой, не имеющей возможности ни в чем сравняться со мной! Потому что думал, что будешь любить меня! Я думал, ты поймешь, что должна меня любить!

– Таким, какой ты есть?

– Не смея задаваться вопросом, какой я! Без причин! Не заставляя меня соответствовать одному, другому, третьему, чувствовать себя, будто на демонстрации мод, до конца дней!

– Ты любил меня… потому что я была никчемной?

– Ну, а какой, по-твоему, ты была?

– Любил за то, что была неотесанной?

– А чем еще ты могла похвастаться? Но у тебя не хватило скромности это оценить. Я хотел быть великодушным, хотел дать тебе спокойную жизнь, а откуда взяться спокойной жизни, если любить за добродетели? Конкуренция – штука жестокая, всегда найдется кто-то лучше! Но я… я хотел любить тебя за твои изъяны, твои недостатки и слабости, за твои невежество, грубость, вульгарность, – и тут можно быть спокойной, тут нечего бояться, нечего скрывать, ты можешь быть сама собой, сохранять свою подлинную, дрянную, грешную, вздорную сущность – трущобную сущность простонародья, но могла бы сохранять и мою любовь, безо всяких требований!

– Ты хотел, чтобы я… принимала твою любовь… как милостыню?

– Ты воображала, что можешь ее заслужить? Воображала, что могла заслужить брак со мной, жалкая бродяжка? Я покупал таких, как ты, за цену ужина! Я хотел, чтобы ты знала: каждым своим шагом, каждой ложечкой икры ты обязана мне; ты не имела ничего, была никем и не могла надеяться оплатить это или заслужить!

– Я… старалась… это заслужить.

– А зачем ты была бы мне нужна, если бы заслужила?

– Ты не хотел этого?

– Ну и дура же ты!

– Не хотел, чтобы я становилась лучше? Чтобы поднималась? Ты считал меня неотесанной и хотел, чтобы я такой и оставалась?

– Зачем ты была бы нужна мне, если бы все это заслужила, если бы мне приходилось стараться удержать тебя, а ты могла бы при желании уйти?

– Ты хотел, чтобы это было милостыней… для обоих и от обоих? Хотел, чтобы мы были прикованы друг к другу, как нищие?

– Да, проклятая праведница! Да, чертова обожательница героев! Да!

– Ты избрал меня потому, что я была никчемной?

– Да!

– Джим, ты лжешь!

Он удивленно вскинул глаза.

– Те девушки, которых ты покупал за цену ужина, были бы рады обнажать свою трущобную сущность, они приняли бы твою милостыню и не пытались бы подняться, но ты не женился ни на одной из них. Ты женился на мне, так как знал, что я не приму трущобы ни вокруг себя, ни в себе, знал, что я старалась подняться и буду стараться впредь, так ведь?

– Да! Но что из того? – рявкнул Джеймс, окончательно растерявшись.

Тут мчавшееся на нее пятно света достигло своей цели; Черрил вскрикнула и попятилась от Джеймса.

– Что с тобой?! – крикнул он, дрожа, не смея увидеть в ее глазах то, что видела она.

Черрил вытянула руки, пытаясь не то отогнать видение, не то удержать его; когда она ответила, это были единственные слова, какие она смогла найти:

– Ты… ты убийца… который убивает ради убийства.

Дрожа от страха, Джеймс яростно размахнулся и ударил ее по лицу.

Черрил ударилась о кресло и упала, но тут же подняла голову и посмотрела на него так, словно произошло именно то, чего она ожидала. Капелька крови медленно стекала из уголка ее рта.